ИЗДАЕТСЯ ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕГО МИТРОПОЛИТА ТОБОЛЬСКОГО И ТЮМЕНСКОГО ДИМИТРИЯ

    





На начало





Наши баннеры

Журнал "Печатные издания Тобольско-Тюменской епархии"

"Сибирская Православная газета"

Официальный сайт Тобольcко-Тюменской епархии

Культурный центр П.П.Ершова

Тюменский родительский комитет



О православных ёжиках и детской литературе

Стремление быть абсолютно и совершенно правильным православным, вызванное внешним принятием христианства, порождает странный феномен: люди начинают делить весь мир, и литературу, в частности, на православную и неправославную. И возникают у них такие неразрешимые, на первый взгляд, вопросы: а вот «Властелин колец» – православная книжка или нет? А «Голубятня на желтой поляне» Крапивина? А сказка «Колобок»? Вот тут-то и возникает вопрос: что это за продукт – православная детская литература? Какой она должна быть? И какой не должна? И должна ли она вообще существовать как отдельный феномен?

Персонажи и сюжеты

В качестве отправной точки наших рассуждений о «типичной» детской православной литературе воспользуемся уже сделанным анализом одной книжки. Речь идет о «Наташиной азбуке», написанной прот. Валентином Дроновым. Анализ – Андрея Зайцева в статье «Сказка о благочестивом ребенке». «Сюжетную основу книги составляет история жизни девочки Наташи, которой к началу занятий исполняется семь лет. Если верить автору, главная героиня - очень благочестивый ребенок. Она никогда не спорит с родителями и крестной, еженедельно причащается и соблюдает все посты. В начале «Азбуки» у нее нет друзей. Каждый день после школы девочка приходит домой, быстро делает уроки и начинает заниматься с двумя подружками-куклами изучением церковно-славянского языка, богословия и основ православной духовной жизни… Наташа практически не гуляет, часто не ужинает и при этом каждую неделю постится перед причастием со среды по субботу». Андрей Зайцев спрашивает: «Какой нормальный ребенок выдержит в семь лет такой ритм жизни, да и захочет ли маленький мальчик или девочка подражать главной героине? Видимо, нет. Скорее всего, его будет раздражать примерная и довольно скучная девочка, а может быть, он испытает жалость к одинокому малышу, у которого нет друзей или подружек».

И это первая проблема детской православной литературы. Современные авторы в большинстве своем стремятся описать детей излишне «правильными», «идеальными», такими, какими они должны быть по представлениям этих взрослых, а не такими, какие они есть. Они пытаются представить читателям не детей, а житийные персонажи. При этом авторы не учитывают то, что каждый нормальный ребенок далеко не идеал, и задача родителей и заключается в том, чтобы воспитать его в духе христианский традиций.

Подобные ходульные образы оказываются не только нежизнеспособными, но и не являются для читателя авторитетом, не становятся для ребенка любимым персонажем. Да и как можно полюбить столь бездушную правильную отроковицу, коли у нее все качества исключительно положительные и ничего общего ни с ребенком, ни с его миром духовного поиска не имеют: «Идеальный ребенок - плохой пример для подражания, поскольку большинство детей просто не верят в его существование».

Главное в сказках, в детском произведении - это сопереживание, которое возникает у читателя, сопереживание герою книги. Ребенок как бы идентифицирует себя с ним, а потом проходит через все перипетии, сверяя поведение героя со своими представлениями о добре и зле, с тем, как он бы себя повел в подобной ситуации. Изменение героя меняет и читателя, он растет духовно. Он постигает являющиеся для взрослых элементарными истины о том, что нужно помогать слабому, что нужно быть мужественным в испытаниях, претерпевать невзгоды, именно проживая вместе с персонажем все трудности, испытания и выборы. Но для того, чтобы это сопереживание состоялось, вначале у маленького читателя должна быть идентификация с персонажем. Если перед ребенком сразу рисуется готовая схема, то он с ней не идентифицирует себя, не следит за приключениями героя, скучает. Он не меняется вместе с героем и не приближается ни к какому идеалу. Надо отметить, что наравне с такими «неживыми» детьми в книгах действуют не менее схематичные взрослые. Их функция, зачастую, оказывается еще более примитивной, чем функция «книжного ребенка»: ее можно определить одним словом – менторство. Однако авторы, видимо, чувствуя уязвимость своей собственной позиции, пытаются хоть как-то оживить детские и взрослые образы. Для этого используется несколько приемов. Один из них – кажущееся отступление от схемы идеального ребенка, совершение какого-то несоответствующего поступка. Например, в книге «Твой Ангел Хранитель» девочка забирает чужую куклу, так понравившуюся ей, а Алеша в произведении В. Малягина «Новые друзья» грубит родителям и противопоставляет их безверию свою воцерковленность, ощущая себя фактически святым. Казалось бы, вот он, конфликт – двигатель художественной литературы! Вот он – душевный поиск и метания!

Но радоваться рано. Конфликт в детской православной литературе оказывается столь же схематичным и искусственным, таким же предсказуемым, как и сами персонажи. Не дочитывая книги, читатель может легко предположить, чем закончится этот «конфликт», в чью пользу он разрешиться. Эта «правильность» делает всю «интригу» совершенно пресной, неинтересной, а главное, чуждой ребенку. Чего же переживать за героя, если и так все понятно.

Мне могут возразить, что в сказках обычно тоже понятно, что все закончится хорошо. Но одно дело – общая уверенность в благополучном завершении, общая оптимистическая направленность, а другое – полная сюжетная прозрачность и предска зуемость, элементарность и примитивность. Можно предсказать, какими словами взрослые будут увещевать ребенка, какой вывод он сделает для себя. Фактически, чтение подобных книг не дает пищи для души. Оно представляет собой своеобразный суррогат позитивных качеств, поступков и ситуаций, уже пережеванных автором и выложенных для читателя готовыми к потреблению. Никакой работы мысли, никакого сопереживания!

Другой автор, Н. Блохин – идет немного другим путем. Он насыщает свои произведения видениями чертей и Ангелов, околоправославной мистикой. Причем, и тех и других запросто видят как дети, так и взрослые («Бабушкины стекла» и др.). Очевидно, что с позиций трезвого православного осмысления подобные «видения» свидетельствуют о непроходимой и глубокой духовной прелести персонажей. Однако, именно эти «прелестные» персонажи оказываются носителями Истины.

Несколько слов хочется сказать и об отрицательных персонажах детской православной литературы. Во-первых, главное их отрицательное качество – неверие. Причем, именно это качество делает их особенно злыми. Но так как круг общения ребенка чаще всего ограничен родственниками, учителями и друзьями, то, естественно, кто-то из них оказывается «врагом». При этом, при всех поступках главного героя, на нем сохраняется четкая отметина «положительности». Естественно, она связана исключительно с тем, что он верующий, а его враги – а это могут быть родители, бабушка, учитель – нет. И ребенок изображается в виде этакого нового мученика за веру, противостоящего своим родителям. Вся парадоксальность ситуации в том заключается, что ребенку может быть всего 7-8-9 лет. И он уже ведет открытую войну с родителями или учителями, твердо исповедуя свою веру. Однако для родителей, имеющих своих собственных детей, очевидна искусственность такой ситуации. Ведь зависимость ребенка от родителей в этом возрасте еще очень сильна, и пойти с ними на открытый мировоззренческий конфликт ребенок не способен именно в силу того, что его собственное мировоззрение еще не сформировано как самостоятельное, оно зависит от родителей, от их образа жизни, от их собственных устремлений.

Однако обличение ребенком своих родителей – отнюдь не единичный факт в детской православной литературе. И если, в конце концов, персонажи вразумляются, то это происходит именно со взрослыми – родителями, бабушкой, учительницей. То есть, ребенок оказывается неким моральным авторитетом, духовным лидером, поучающим и обличающим своих родителей. Не совсем понятно, как в голове авторов это соотносится с заповедью о почитании отца и матери, но явно пример, подаваемый такими «мучениками за веру», оказывается отрицательным.

Схематичность и предсказуемость отрицательных персонажей не менее очевидна, чем положительных. Их возражения и несогласие с ребенком строятся на удивительно примитивном, кликушеском уровне, вроде такого: «Оболванила тебя бабка, нечего сказать… выброси немедленно всю эту глупость вон из головы! Это я тебе говорю, слышишь?» (Н. Блохин, «Бабушкины стекла») или «Нет, погодите! Уж вы мне темной расскажите, что это за посты такие? Кто его научил всему этому?... Алёшенька! Внучек! Что они с тобой сделали? Втянули, погубить хотят!» (В. Малягин, «Новые друзья») и т.д.

Вцелом современное детское православное произведение, от примитивной сказки про ежика до повести про чудесные бабушкины стекла, строится про принципу элементарного школьного сочинения: дано, доказательство, мораль-вывод. Условность и мертвенность персонажей и сюжета должна, видимо, компенсироваться идеологическим наполнением – то есть именно своей «православностью». При том, что зачастую подобная схематичная же «православность» страшно далека от той живой православной веры, которой должны жить верующие люди. Отклонения могут быть от минимальных, очень напоминающих фарисейство, до крупных, вроде упоминавшегося выше произведения про Наташу: «Велел (духовник) ужинать, гулять. Все по послушанию. Теперь у меня будет сплошное послушание… Что поделаешь: раз духовник велел - придется слушаться. Крестная сказала, что я должна духовнику в рот смотреть и радоваться своему счастью и что он для меня самый главный человек на свете».

Особенно умиляет в данном случае формулировка – «в рот смотреть». То есть, свою голову человеку иметь не нужно, главное, смотреть в рот духовнику и все будет отлично. При том, что уже святитель Игнатий писал о том, что настоящее старчество уже давно в прошлом, а потому нужно соотносить всегда советы духовника с Евангелием.

Немного о стиле

Особое внимание хочется обратить и на стиль произведений современной детской православной литературы. Приторно-сладкий, примитивный, скучный. Видимо, авторы считают, что употребление таких слов, как Бог, Господь, Крест, Причастие и им подобных уже делают произведение православным, духовным. Зачастую сочетания выбранных слов оказываются удивительно неуместными, показывают полную стилистическую глухоту автора: «Но… Человек предполагает, а Бог располагает. Как на грех, вечером того же дня позвонила бабушка». (Бог и грех фактически через слово – это, безусловно, признак настоящего православного произведения!) Или такое: «Ангел мой светлый! – ахнула девочка и, вспомнив свою обязанность, потребовала, - Молись Господу нашему Иисусу Христу!» (неясно, что она вспомнила? Что ее обязанность «требовать» что-то у Ангела Хранителя?). Или другая девочка объясняется следующим образом: «Богу виднее… Бог по-другому меряет, не то, что люди…. Ты в Бога не веришь, - значит, главную заповедь нарушаешь» и т.д.

Особым атрибутом православной книжки становится Таинство Причастия. Оно должно либо упоминаться в книге, либо присутствовать в ней, то есть, главный герой должен обязательно причаститься. Приходилось даже слышать мнение о том, что мол, православной литературой может считаться только та, в которой герои причащаются. Таким образом, из числа православных, а следовательно, достойных внимания, авторов автоматически выпадают Достоевский, Чехов, Пушкин, Толстой, Лесков, Гаршин, Лермонтов, Островский, Шукшин, Распутин, Бондарев, В. Быков и другие. Ведь их герои живут без Причастия! И уже не волнует таких читателей, что герои этих произведений всю жизнь свою решают проблему добра и зла, соотносят свое бытие именно с высшими христианскими образцами добродетели, страдают, переживают, рождаются в вере, в поступке, в подвиге. Нет, раз они не причащаются, значит, не православные.

Причины, или кто виноват?

Естественно, людей гениальных среди авторов и читателей православной детской литературы практически нет, все мы, надо полагать, обычные люди, большинство из которых выросло в безрелигиозных семьях и обрело веру в сознательном возрасте. То есть, у нас нет как таковой православной культуры, того опыта жизни в Православии, укорененности в нем, которое делает веру вторым дыханием, а жизнь человека – постоянным подтверждением веры.

Другой причиной появления подобной литературы, равно как и спроса на нее, является неофитство, то есть, тот начальный период познания веры, когда внешнее заслоняет внутреннее, когда настоящего духовного опыта еще нет, а потому за опыт принимается внешняя атрибутика жизни: выброшенный телевизор, крестик на веревочке, а не на цепочке, обязательное «Спаси Господи!» вместе спасибо и т.д. К чему это всё приведет?

Однако, возразят мне, как невозможно читать ребенку произведения аввы Дорофея, также невозможно предложить ему до определенного возраста и Достоевского. Как же воспитать в ребенке религиозную культуру, как приобщить его к Православию?

И родители идут по пути наименьше го сопротивления – они выкидывают телевизор и светскую литературу, особенно советского периода, потому что там попадаются пионеры и комсомольцы, которые борются с Церковью, и начинают читать имеющиеся в наличие детские православные книги. И еще хорошо, если в число их попадут сказки Андерсена или «Хроники Нарнии». Обычно все ограничивается «православными сказками» про ежиков и повестями про обличителей-детей.

В итоге ребенок оказывается вырван из культурного поля. Причем, как из современного, так и в целом из исторического. Вокруг него существует вакуум, который до поры до времени наполняют бабушкины стекла и рождественские рассказы о Грише и Тане. Эта псевдокультурная по сути своей среда не только не воспитывает в ребенке веру, не только не укрепляет его в ней, она, фактически, оставляет его своеобразным культурным «чистым листком», на который в 15-16 лет гораздо проще записать любую негативную информацию. Потому что именно в этом возрасте разрушаются в сознании ходульные представления о добре и зле, рассыпается вся приторная «полуправда» о простом разрешении любых конфликтов. Ребенок должен жить в мире культуры, должен знать о том, насколько сложен этот мир. Он должен понимать, что не бывает готовых решений, готовых формул, что каждое решение придется принимать самому, равно как отвечать за него. Ребенок должен быть знаком с культурой хотя бы только для того, чтобы примитивные клише и формулы потом на него не действовали. Иными словами, родители должны прививать вкус, а не портить его.

Нельзя отметать советскую литературу за встречающиеся там пассажи антицерковного характера. Сама по себе она наследует лучшие традиции русской классической литературы. Кроме того, она научит ребенка различать истинное и наносное, ложное. А поэтому ребенку должны быть знакомы и книги Носова, и Драгунского, и Беляева, и Каверина, и Пантелеева, и Крапивина и многие другие.

Ребенок должен смотреть фильмы, хорошие классические советские фильмы по истории, да и просто советское детское кино, которое все построено на четком переживании правды и лжи, на опознавании героями справедливости. То есть, ребенок должен иметь ту культурно-мировоззренческую базу, на которой, в свое время он сможет сам для себя осознать, обосновать и утвердить свою веру. А иначе, наши дети окажутся гораздо дальше от Церкви, чем когда-то были их родители. Потому что вера будет ассоциироваться у них с православными ежиками.

В заключение хотелось бы сказать, что само разделение художественной литературы на православную и неправославную – ложно. Есть литература хорошая и плохая. И какой-нибудь Сорокин плох не потому, что он не православный, а именно потому, что он бездарен, бесталанен, что его произведения могут свидетельствовать только о духовной и творческой деградации человека, неукорененного в вере. Одновременно с этим, вера во Христа, принадлежность к Православной Церкви еще не делает автора талантливым, а его произведение – шедевром или хотя бы событием в литературе. И, уж тем более она не оправдывает ту безвкусицу и графоманию, которая сегодня маскируется под «детскую православную литературу».

Анна Гальперина,
   редакция игумена
   Петра Мещеринова

Наверх

© Православный просветитель
2008-19 гг.